Сказ о звонаре московском

Рейтинг: 
Средняя оценка: 4.7 (3 голоса)
Вид связи искусств: 
произведения о музыке и музыкантах
Жанр: 
проза
Автор: 
Цветаева Анастасия
Страна: 
Россия
Век: 
XX
Класс: 
3
4
5
6
7
8
9

«Музыка выразит то, о чем не расскажет слово.
А то, что не передаст своей песней ни один музыкальный инструмент, -
донесет  да сердца каждого колокольный звон».

Фрагменты повести Анастасии Цветаевой "Сказ о звонаре московском" будут прекрасным дополнением к урокам, где звучит музыка Рахманинова, Мусоргского, Глинки, других русских композиторов. Всегда, когда разговор зайдет о такой черте их произведений как колокольность.

Повесть  посвящена удивительному человеку - Константину Константиновичу Сараджеву. Или, как его ласково называли близкие - Котику Сараджеву. Потомственный музыкант, обладавший феноменальным слухом, он еще с детства влюбился в колокола и всю жизнь был звонарем. Точнее, как он сам себя называл - "колоколистом", потому что его звоны были несравненно большим искусством, нежели того требовала церковная служба.

«Когда звонил Котик Сараджев, в ближайших домах открывались окна, люди бросали все и слушали, завороженные, - так он играл...»

Колокольный звук он слышал как никто другой глубоко - со всеми обертонами. В каждом он ясно различал свыше 200 тонов, звучащих выше и ниже основного звука. Он называл их диезами и бемолями.  Центральный тон плюс 121 бемоль и 121 диез - получалось 243 звучания в каждой ноте. От называл это "звуковым деревом", у которого есть корни, ствол и крона... А всего на 7 фортепианных октав получалось 1701 звук!

Ученые-психологи, которые исследовали его слух с помощью специальных приборов, вынуждены были признать что аппаратура полностью подтверждает его слова ... до тех пределов, до которых она вообще способна регистрировать сигналы. Но слух Сараджева оказался во много раз совершеннее возможностей современной ему науки.

Он знал голоса всех колоколов в Москве и округе, изучал колокола, снятые с колоколен и пылившиеся в запасниках Наркомпроса. Он мечтал собрать лучшие из них на "Художественно-Музыкальной Концертной колокольне". Мечтал о небывалой колокольной музыке, в которой можно было бы создавать композиции и гармонизации, недоступные никаким другим инструментам. Мечта его при жизни не осуществилась. Но даже то, что успели услышать его современики, запомнилось как удивительное, ни с чем не сравнимое впечатление.

***

"..Мороз пощипывал. Люди постукивали нога о ногу. Ожиданье становилось томительным. И все-таки оно взорвалось нежданно. Словно небо рухнуло! Грозовой удар! Гул  - и второй удар. Мерно, один за другим рушится музыкальный гром, и гул идет от него... И вдруг  - заголосило, залилось птичьим щебетом, заливчатым пением каких-то неведомо больших птиц, праздником колокольного ликования! Перекликанье звуков, светлых, сияющих на фоне гуда и гула! Перемежающиеся мелодии, спорящие, уступающие голоса. Это было половодье, хлынувшее, потоками заливающее окрестность...Оглушительно-нежданные сочетания, немыслимые в руках одного человека! Колокольный оркестр!..

Подняв головы, смотрели стоявшие на того, кто играл вверху, запрокинувшись, - он, казалось, улетел бы, если б не привязи языков колокольных, которые он держал в самозабвенном движении, как бы обняв распростертыми руками всю колокольню, увешанную множеством колоколов. Они, гигантские птицы, испускали медные, гулкие звоны, золотистые, серебряные крики, бившиеся о синее серебро ласточкиных голосов, наполнивших ночь небывалым костром мелодий. Вырываясь из гущ звуков, они загорались отдельными созвучиями, взлетавшими птичьими стаями, звуки - все выше и выше наполняли небо, переполняли его. Но уже бежал по лесенке псаломщик:
  - Хватит! Больше не надо звонить!"

***

"Тринадцати лет (…) был я на Мароновской колокольне в вечернее время, тоже во время службы, и услышал я колокол. Казалось мне, что он над моей головой, ошеломило меня  - тоже рычание колокола, вложило в душу сильную радость. И казалось мне, радость эта  - вечна. Звук колокола доносился со стороны купола церкви, колокольня, на которой находился колокол, была загорожена куполом, и я не видел ее. Решил я искать колокольню, слез с Мароновской и тут же пошел по направлению доносившегося до меня колокольного гула. Проходя неподалеку и мимо многих колоколен, я уже как-то сам, по своему собственному соображению нашел эту колокольню, услышал этот самый звук, величественный, с сильным, строгим рычанием".
  - Котик,  - не выдержала я,  - мне кажется, рычание колокола...
  - Но это же именно так и есть,  - взмолился повелительно Котик,  - этто никаким другим словом нельзя назвать!
  - Ну хорошо,  - согласилась я,  - но зачем же второй раз про это...
  - Я бы хотел всегда только говорить про это...  - как-то вдруг задумчиво и очень покорно сказал Котик, невидимо отплывая от моего непонимания,  - звук этот происходит из той тишины, откуда идет гром в грозу, это очень трудно объяснить...

***

"...А дни шли, и снова настала суббота. Колокольный звон, церковный двор. В весеннем вечернем воздухе растоплен хрусталь, но в прохладе его нет неподвижности, прохлада реет, воздух льется ручьями. Над ними, купаясь в заре, повисли ветви с бусами почек. Первые фонари жалят небо, как в Маринином и моем детстве,  - сияющими точками и маленькими елочными шарами... От их вспыхнувшей череды сразу начался вечер. Народ собирается.

Стою, думаю:  "Наверное, нет колоколов лучших, чем русские! Потому нигде и не славится колокольный звон так, как в России! И московские музыканты стоят в весеннем дворе под колокольней, хотят услышать звонаря Сараджева. Говорят, за границей стало известно, как он играет... Но зачем Котику "заграница"? Ему в России хватит колоколов! Вот он сейчас заиграет!"

 Слушатели волнуются, переговариваются. За неделю  - сколько слухов было о Котике,  - а он ничего не хочет знать о них, поглощенный своей идеей о несравнимости колокольного звона  - с обычной музыкой. Я жду первый звук. ... И в хрусталь тишины вечерней с капелью весеннею  - падает, так ужасно внезапно (хоть ждем  - не дождемся),  -колокольный звон!.. Сирины взметнулись, небо зажгли  - с колокольни и вверх! Вся окрестность! Стоим, потеряв головы и сердце,  - в звоне...

  - Ну и звонарь!  - (как припев, - старик длиннобородый)  - сколько звонарей я на веку моем слышал, но этот...  - И руками развел..."

***

"...Желтые листья летят и кружатся по двору, липнут к пальто и к рукам. Котик, приготовившись к трезвону, собрав в руки веревки, привязанные к языкам колокольни, ждет снизу знака  - начать. ...   Хмелея от счастья слышать питомцев своих, Котик откинулся назад всем телом в первом хоровом отзыве на движенье оживших рук, отпрянув, сколько позволяют веревки,  - слитый с колоколами в одно, влитый в их зажегшееся светлое голошенье, загоревшийся вместе с ними в костре ликующих звуков. Как парусник, вылетающий в море, снасти и паруса  - звучащие!.. Нет, как ни тщиться сравнениями подойти к празднику колокольного звона,  - не передать его ошеломляющей красоты. Всего ближе  - вот это: "голова  - с плеч"... Почти точное ощущение напрочь срезанного владенья мыслями, чувствами в захлебнувшемся звуковом полете! ..."

***

"...Тишина. Ждет ли, когда снизу, из церкви, велят начинать? Первый удар благовеста! Покорно его повторяет звонарь, удар гулкий, глухой, он кажется темного цвета! (Может быть, прав Скрябин, мечтавший сочетать звуки с их цветом! ....)

 И вдруг  - град звуков! Голоса, ликованье разбившегося молчанья,светлый звон, почти что без цвета, один свет, побежавший богатством лучей. Над крышами вся окрестность горит птичьим гомоном Сиринов, стаей поднявшихся,  - всполошились, поднялись, небо затмили! Дух захватило! Стоим, потерявшись в рухнувшей на нас красоте, упоенно пьем ее  - не захлебнуться бы! Да что же это такое?! Это мы поднялись! Летим... Да разве же это звон церковный? Всех звонарей бы сюда, чтобы послушали!

 Я подняла глаза. Он откинулся назад всем телом, голова будто срывалась с плеч, и шапка его казалась на голове как бы отдельной, отрывавшейся под косым углом напрочь. Не видно отсюда, но уверена, что глаза не то что закрыл, а п...

  - Знаете, он, наверное, зажмуривается, когда такой звон!  - блеснуло в меня темным глазом Юлечкиным.

  - Ну и звонарь!  - раздалось у нас за плечом. Я обернулась. Это ликовал тот длиннобородый старик, который в прошлую субботу у колокольни Марона восхищался звоном.  - Ну, слыхал я звонарей,  - загудел его голос над нами,  - но такого  - не слыхивал и, конечно, уже не услышу...

 Оборвались звуки! Тишина стояла белая, напоенная, как под ней снежный двор."

***

"...В начале звона вы слышите строгие, медленные удары Большого колокола. Но вот удары эти начинают усиливаться и, дойдя до самой предельной точки силы, начинают стихать, сходя на нет; затем, дойдя тоже до определенной точки тиши, эти тихие удары превращаются постепенно в сильные удары, стремясь к точке предела. Потом, совершенно неожиданно, эти строгие удары превратятся в колоссальную, беспредельную тучу музыкальных звуков. Но что за гармония в этом звоне! Таких гармоний мы в нашей музыке не видим никогда  - звуки стихают, как бы удаляясь; удалившись, слышны тихо или же даже почти не слышны; возрастают и, наконец, становятся перед нами высоченной стеной, покрывающей всех нас. Этот процесс продолжается длительно, и вдруг неожиданно во время экстаза звуков они начинают постепенно исчезать. И вот уже совсем нет их, затишье!

 "Какое замечательное, художественное описание!"  - восхищаюсь я.

  - Или же бывает так,  - продолжал он, все более оживляясь,  - вы слышите сперва тихие удары в мелкие колокола в виде трели. Они все учащеннее. Затем начинаются голоса колоколов больших размеров, усиливаясь, пока все колокола не сольются в сложный аккорд и не покроются ударом в самый большой колокол. Здесь-то и начинается колокольная симфония: звуки разрастаются, разбегаются и вновь собираются, кажутся поражающей бурей. Все это в строжайшем соблюдении ритма, при чередовании неожиданных ритмических фигур и вариаций, на фоне строгих ударов Большого колокола."

***

Незабываемо! Ни с чем не сравнимо! Колоколенка в Староконюшенном переулке, как и церковь, была низкая, с широкими аркадами. На фоне синевы выделяется летучий силуэт человека без шапки, в длинной рубахе, державшего в руках веревочные вожжи ушедших в небо гигантских коней. Пудовые колокольцы неистово гремели, раскалывая небо жарким пламенем праздничного звона.  Большой колокол  - как гром; средние  - как шум лесов, а самые малые  - как громкий щебет птиц. Оживший голос природы! Стихии заговорили! И всем этим многоголосьем правит человек, держащий в руках струны голосов. Это была музыка сфер! Вселенская, теперь бы сказали  - космическая!

Полный текст повести >>